Разделы новостей

Статьи с газеты [2]
Статьи с интернета [63]

Поиск

Каталог статей

Главная » Статьи » Статьи » Статьи с интернета

Калашников М.Т. Записки конструктора-оружейника.
Калашников М.Т. Записки конструктора-оружейника.
— М.: Воениздат, 1992.

[Ссылки на конкретную страницу данного издания помечены так: [стр. 1], номер предшествует; курсивом выделены извлечения из других публикаций М.Т. Калашникова и авторский текст составителя (жирным шрифтом) — примечание составителя]

Михаил Тимофеевич Калашников родился 10 ноября 1919 года, на Алтае, в селе Курья на берегу реки Локтевки, в крестьянской семье, в поисках лучшей доли переселившейся сюда в 1912 году из станицы Отрадной на Кубани.
«… До ближайшей железнодорожной станции на дороге Барнаул — Семипалатинск, из Алтайского края, в соседний Казахстан, — шестьдесят километров. Правда, только в семнадцать лет довелось увидеть настоящий паровоз. ... Голод, болезни, в 20 — 30-е годы, косившие многих в России, не миновали и нашу семью: нас осталось шесть братьев и две сестры [из семнадцати детей — примечание составителя]. Отец мой, Тимофей Александрович [(1883-1930) — примечание составителя], закончил два класса церковноприходской школы; мать, Александра Фроловна [(1884-1957) – примечание составителя], знала грамоту плохо. Но своим чутким крестьянским сердцем они понимали значение образования для будущего детей и всячески поощряли наше стремление к учению, книгам, к работе.
Материнские руки... До сих пор их тепло живет во мне, дает силу, согревает. Родился и рос я болезненным ребенком.
По-моему, не было ни одной детской болезни, которая бы не коснулась меня. Одна из них едва не привела к смертной черте. Отец рассказывал, как подносил перышко к моему носу, чтобы определить, теплится ли еще во мне жизнь.
[… Оно не шевельнулось. Позвали плотника, он прутиком замерил мой рост и ушел во двор делать гробик... Но стоило ему затюкать топором, как я стал тут же подавать признаки жизни.]
Мать, плача, гладила мою голову. Наверное, прикосновение ее рук что-то сдвинуло в моем организме с места, сердце забилось, я застонал. Сосед-плотник, узнав об этом, отшвырнул прочь прутик и ворчливо произнес: — Такая малявка, а туда же, притворяться... Позже не раз слышал, как мама говорила соседкам, что [стр. 28] я в рубашке родился, и почему-то показывала рукой в сторону висевшей в углу иконы».
В 1930 году Калашниковы, как и сотни тысяч крестьянских семей в России, были объявлены кулаками. Всё, что у них было — корову, кур, и даже одежду, — отобрали. Взрослых с малыми детьми посадили в чужие сани, довезли до железной дороги, погрузили в телячьи вагоны, и вместе с такими же, как они, раскулаченными односельчанами, отправили до станции Тайга. Оттуда — на спецпоселение в таёжную Сибирь, в поселок Нижняя Моховая Томской области, — за тысячу верст от родных мест. [«…Две старшие сестры к тому времени были уже замужем и остались на родине, а все остальные вместе с несколькими семьями односельчан прибыли на новое место жительства. Жили поначалу в бараках, расчищали в лесу делянки для поселения, постепенно начали строить свое хозяйство, разрабатывать целину под огороды».] Но тут семью настигло новое несчастье — умирает отец. Семья, оказавшаяся на чужбине, осталась без кормильца, а дети – сиротами. Мише тогда не было и двенадцати. «Но я хорошо помню, –– пишет М.Т. Калашников, –– что это случилось в очень снежную и морозную зиму. Из-за сильной метели мы даже не могли организовать похороны, и целую неделю отец оставался с нами. А когда метель улеглась, было столько снега, что лошадь, везущая телегу с гробом, с трудом преодолела дорогу от дома к кладбищу. Естественно, без отца семья осталась как без рук. Волей-неволей каждому приходилось сначала думать о братьях и сестрах, а потом уже о себе». Как выжить в тайге с малолетними детьми? Александра Фроловна решила связать судьбу с соседом-украинцем, у которого после смерти жены росли трое своих сыновей. У Миши Калашникова появился отчим — Косач Ефрем Никитич. [… «Поначалу я нашего отчима невзлюбил, но он был хороший человек, очень трудолюбивый, помогал нам во всем. Так что постепенно отношения наладились».]
Шла настоящая борьба за выживание, но жили дружно и весело. Дети делили тяготы жизни наравне со взрослыми, помогали — в меру своих силёнок — матери и отчиму. Ещё подростком Миша пристрастился к охоте: «Места, где наша семья жила после переселения с Алтая в Сибирь, славились охотой. Наша жизнь в Сибири сделала охотником и меня. Впервые в жизни я взял тут в руки ружье, отцовское».
Помимо крестьянского труда была еще и школа. Находилась она не близко, в соседнем селе, однако, как вспоминал М. Т. Калашников, «ходил туда с удовольствием — мне было очень интересно учиться». До седых волос он хранит в своём сердце сыновнюю благодарность к своей первой учительнице Зинаиде Ивановне: «Каждый из нас видел в ней свою вторую маму, каждый мечтал заслужить ее похвалу. Она же с большим терпением и добротой воспитывала нас, таких разных по своему физическому и умственному развитию, деревенских ребятишек».
Большинство учителей в Воронихинской школе были людьми весьма неординарной судьбы, многие из них — политическими ссыльными. Это были самостоятельно и широко мыслящие люди, получившие классическое университетское образование, словом, русские интеллигенты «старой пробы».
Они сумели зажечь в тянущемся к знаниям деревенском парнишке ту страсть и верность служения истине, сформировать тот фундамент, которые через годы позволили ему, невзирая на критику, а порою, и насмешки, сомнения и предубеждения окружающих, упорно идти своею дорогой, думать своей головой.
Эта школа оказалась единственным учебным заведением, где Михаилу Калашникову довелось «пройти полный курс наук». Но это был чистый родник знаний.
Через многие десятилетия, когда, кажется, не осталось такой академии, которая упустила возможность объявить прославленного конструктора своим почетным членом, он с должной долей самоиронии констатировал: «Все академии я прошел, как Горький говорил, по коридорам. Я — доктор наук, не имеющий высшего образования». Однако, диплом о высшем образовании и высшее образование – далеко не одно и то же... Не на университетской скамье довелось М.Т. Калашникову продолжать свое образование, а в рабочей спецовке и солдатской гимнастёрке, работая, во имя и в интересах этой работы заниматься самообразованием. Жизнь лишила его тех возможностей, которые были у многих его сверстников, - учиться систематически. Но она же подарила ему общение с корифеями в тех областях знаний, без которых было бы невозможно осуществить то, для чего он оказался предназначен.
Ещё в Курье страстью маленького Миши стали всякие «железяки»: «Когда в руки мне попадался какой-нибудь неисправный механизм, для меня наступало сокровенное время исследования... Сперва я тащил находку домой и надежней припрятывал в свой тайник на чердаке. Улучив момент, доставал ее, брал в сарае отцовский инструмент и уходил за дом. Там раскручивал, отвинчивал, разбирал: мне было очень интересно узнать, как же эта штука работала и почему не работает сейчас? Чаще всего мне так и не удавалось восстановить механизм, но если такое случалось, я был очень доволен собой и гордо выходил из своего укрытия победителем».
Это чувство победы и того, что вело к ней — творческого поиска, познания, свободы, — стало для юного ссыльнопоселенца тем источником, из которого он черпал силы для преодоления суровых жизненных обстоятельств.
…«В школьные годы я любил мастерить с той же упоенностью, как и писать стихи. Строил из дерева домики, от которых катились тележки к ветряным мельницам. Познавал изменения форм, следил за прикосновением плоскостей, улавливал переходы кривизны, соотносил динамику отдельных частей и предугадывал кинематику целого. Конечно, ни одного из этих терминов я тогда не знал, но сами понятия уже жили во мне интуитивно. Просто удивительно, почему вдруг мне прочили в селе будущее литератора, а не технаря. Ведь к «железкам» я тянулся у всех на виду [стр. 31]».
Был ли в этом какой-то зов природы, Божий промысел или каприз судьбы, но в слабом и хрупком мальчике, не раз стоявшем у края смертной бездны, бродили и искали выхода какие-то стихийные природные творческие инстинкты, переполняя его, прорывались и выливались, выплескивались, играя и пробуя разные формы и обличия. Может быть, и не было ничего удивительного в том, что две музы – и та, что с циркулем в руке, и та, что с флейтой, - так и не смогли за девять десятилетий решить вопрос о его «подданстве»?
"Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии», как и «постоянный труд, без коего нет истинно великого", — возможно, эти пушкинские строки и дают ключ к разгадке того, что будут потом называть «феноменом Калашникова».
Единение двух творческих начал — поэтического и технического — удивительным образом дало о себе знать в его сокровенной мечте, не угасшей в нём и через восемь десятилетий. Ещё в школьные годы он замахнулся — не много ни мало — как на вечный двигатель. Конечно, и тогда он уже знал, что согласно закону сохранения энергии все попытки создать его обречены на провал, однако вопреки этому воображение вновь и вновь рисовало контуры его собственного Perpetuum Mobile… Вот как он сам рассказывает о своей задумке «собрать вечный двигатель из подручных железок и шестерёнок»: «Я заражался этим сам и почему-то заражал других. Уж кто-кто, а педагоги-то знали, что вечный двигатель нельзя построить. Но я настолько убедительно делал всё, что они начинали колебаться… Действительно, говорят, он может работать…» И посмеивается, что, мол, вот только не оказалось в то время под рукой необходимых деталей — «шариков да подшипников»: «Вот это страсть!.. У меня часто мысль была: видимо, мы тут где-то что-то ещё не нашли, чтобы он вечно крутился. Я и сейчас ещё не уверен, что его нельзя создать, хотя наукой доказано, что это невозможно…»
Дерзание духа, инстинкт имагинации, жажда творческого поиска, вера в разум и силы человека, целеустремленность и постоянный труд — вот те «шарики да подшипники», что превратили мальчика из простой крестьянской семьи в легендарного конструктора ХХ века!
Когда Миша окончил семилетку, надо было определяться с будущим. Что ждало его в таёжной глухомани? На семейном совете было решено, что он должен попытаться вернуться на Алтай, что он и сделал. Однако в Курье устроиться на работу несовершеннолетнему юноше «с пятном в биографии» оказалось невозможным. 15-летний подросток вновь сел за школьную парту. Так прошёл год. Не желая быть в тягость семьям своих сестёр, Михаил решил вернуться в Нижнюю Моховую. Деваться было некуда… И тогда он решил рискнуть. На пару со своим другом Гавриилом Бондаренко «сделали» печать, «выправили» справки об освобождении, и сбежали из ссылки в Курью по поддельным документам. Им повезло: по липовой справке удалось получить «чистый» паспорт.
В те времена это значило многое. На этот раз дела обстояли намного лучше: нашлась работа «по душе» — Михаила взяли на работу в МТС (машинно-тракторную станцию). Жизнь вроде бы стала налаживаться. Но из-за своей тяги к технике и мальчишеской страсти к оружию (ставшей через годы делом всей его жизни), он попал в серьёзный переплёт.
«…Был у меня школьный приятель. Звали его Сережей [даже в 90-е годы «из осторожности» этим вымышленным именем М.Т. Калашников называет в своих мемуарах своего друга-земляка — Гавриила Бондаренко — примечание составителя]. Зная мою любовь к «железкам», принёс он однажды показать мне браунинг, весь в ржавчине, неизвестно как сохранившийся. Нашел он его, копая землю в одном из огородов.
Забравшись на чердак и прихватив с собой битого кирпича, я как мог удалил ржавчину с деталей. Несколько раз разобрал и собрал пистолет. Он казался мне чудо-машиной, простой и изящной по форме исполнения.
Очень хотелось попробовать, каково оружие в действии, пострелять где-нибудь в укромном месте. Однако патронов к браунингу не оказалось. Еще раз полюбовавшись им, я завернул его в промасленную тряпицу и спрятал.
Через несколько дней к нам в дверь постучался милиционер. Он долго допытывался, есть ли у меня оружие и где я его прячу. Признания милиционер не добился. Уж слишком не хотелось мне расставаться с пистолетом, да и Сережу не мог, не имел права подвести. Тогда меня арестовали и препроводили в комнату с решетками на окнах.
Вновь уговаривали сдать оружие. Приходила сестра, приносила передачи и, плача, просила признаться. Я упорно молчал. Не знаю, от кого в милицию дошла весть, что у меня имеется пистолет. Сережа клялся, что никому ничего не говорил. «Заключение» длилось несколько дней. В милиции предупредили об ответственности по закону. Не добившись ничего, отпустили и сказали, чтобы я осознал содеянное и признался».
Я был в отчаянии, [стр. 37] понимая, что покоя мне теперь не будет. Да и село есть село: на человека, посидевшего в «кутузке», уже, как правило, смотрели с опаской, особенно в те времена, во второй половине 30-х годов. Скажем прямо: и вину за собой я чувствовал немалую — оружие-то действительно хранилось у меня.
Вот тогда-то и пришло решение немедленно покинуть Курью, устроиться где-нибудь на работу. Вечером встретились с Сергеем и договорились о выезде в Казахстан, на станцию Матай, где в депо трудился его старший брат… [стр. 38]» Но как это сделать? До ближайшей железнодорожной станции — шестьдесят километров, которые им «предстояло прошагать пешком … по морозной и пуржливой степи. Кто жил и живет на Алтае, в районах, примыкающих к степному Казахстану, хорошо знает, насколько буранны и суровы здесь зимы».
«…И вот мы в дороге. Метёт небольшая позёмка. Кругом сплошная снежная белизна. От мчащихся навстречу низких тёмных туч становилось не по себе. … А тучи всё больше мрачнели, грузнели. Усиливался ветер. На лице от налипающего снега образовывалась ледяная корочка, избавляться от которой было очень трудно. Одежда коробилась, словно панцирь. Мы уже с трудом различали дорогу, а вскоре и совсем потеряли ее из виду. Буран усиливался. Коварство зимней алтайской степи проявлялось в полную силу. Мы решили тогда найти сугроб и зарыться в него, чтобы переждать разыгравшуюся непогоду. Сергей [стр. 38] сказал, что где-то вычитал об этом способе сохранения жизни. Уже порядком окоченевшие, нашли в какой-то впадине рыхлый снег и попытались в него зарыться. Едва прижались друг к другу, как начало клонить ко сну.
Понимаем: если уснем — конец. Стали спасаться песнями. Что уж мы там пели, трудно сказать. Да, скорее, и не пели, хрипели, потому что голос пропадал. Однако не отступали, словно на бис, по многу раз повторяли одно и то же. Это нас, видно, и выручило. Сергей наконец прервал пение и начал подниматься, чтобы взглянуть, не утихает ли ветер. Теперь еще и ноги перестали слушаться: мы их уже не чувствовали. Но все-таки вылезли из сугроба. И каково же было наше изумление, когда метрах в ста мы увидели изгородь, за ней в мутной снежной пелене проглядывались очертания дома.
Спазмы перехватили горло, по щекам катились и тут же замерзали слезы. Кое-как добрались до избы. Когда нам открыли дверь, мы, обессиленные, опустились на пол. Хозяева тут же стали раздевать нас. Осторожно сняли заледеневшую одежду, обувь, растерли нам руки, ноги, щеки. От жгучей боли хотелось кричать, но мы, сцепив зубы, молчали. С тех пор руки и ноги у меня чувствительны к малейшему холоду — дает о себе знать обморожение, полученное в юности.
Трое суток мы приходили в себя, отогревались в тепле. Когда установились ясные солнечные дни, двинулись в дальнейший путь. На этот раз до станции добрались без особых приключений. А там сели на поезд — и в Матай.
…. Брат Сергея вместе с семьей жил в вагончике на колесах. Мы переночевали в этой коммунальной квартире, разделенной на комнаты одеялами, и пошли к начальнику депо. Поскольку у Сергея было свидетельство об окончании бухгалтерских курсов, его направили в бухгалтерию, а меня определили учётчиком. Дали нам койки в общежитии, находившемся в списанном плацкартном вагоне. Так началась моя трудовая биография...»

Так Михаил Калашников попал на станцию Матай. Вначале он работал в депо учётчиком, вступил в комсомол, и позднее — по направлению комсомольской организации депо — стал техническим секретарём в политотделе третьего отделения железной дороги. Приходилось ездить по всей округе: и в Мулалы, и в Уш-Тобе, и в Каратас, и в Акбалык, Арганаты, Киргитас и другие подразделения Турксиба. В Лепсах ему довелось побывать всего два-три раза. Это были служебные поездки и ничего примечательного, как отмечал позднее М.Т. Калашников, ему не запомнилось.
Кругом — степь, пески и солончаки… А по ней гонимые ветром скудные и неприкаянные шары перекати-поля — верблюжьей колючки, оторванной от своих корней… Всё здесь было иным, чем на родине. Казахские аулы, станции и разъезды, нанизанные словно бусинки на нитку Турксиба… Вовсе не «земля обетованная». Конечно, казахская степь — не сибирская тайга, но и всё же... Летом — зной, когда в полдень воздух становится тягучим, тяжёлым, колеблется и дрожит, как кисель. Спасительная прохлада — только у берегов речек и редких озер, которые не смогло иссушить палящее солнце. А то вдруг из степи прилетит буря, и тысячи, миллиарды песчинок будут слепить глаза. Зимой — снежные заносы, бураны, вьюги…
На новых станциях и полустанках, мимо которых шли и шли поезда, практически все были «пришлыми». Вся страна пришла в движение, сдвинулась с насиженных мест. Одних принуждали, другие – по разным причинам – ехали сами. В этом водовороте людских судеб можно было попытаться затеряться. Здесь никто не знал о «кулацких корнях» Калашникова. А кто и знал – не побежал бы в НКВД. Практически из-за спины на каждого дышало ещё совсем недавнее страшное прошлое: гражданская война, «голодный год», «раскулачивание», тяжкий труд при строительстве Турксиба. Эти края были лишены многого, без чего кажется немыслимой жизнь. Но было главное - здесь можно было уцелеть и работать.
Рабочие руки были очень нужны. Шла «великая стройка социализма». Заканчивалась вторая пятилетка (1933 – 1937 г.г.) и начиналась (с 1938 г.) третья. Планов — громадьё: не только «завершить реконструкцию народного хозяйства, коллективизацию и провести механизацию сельско-хозяйственного производства», но и «ликвидировать капиталистические элементы». И люди работали на пределе человеческих сил и возможностей! Казалось, всё страшное и тяжёлое — уже в прошлом, оно — случайность, «лес рубят — щепки летят», что это — результат чьих-то ошибок и перегибов, происков врагов народа, пытающихся вернуть прежний строй жизни и свои богатства, а впереди всех ждёт светлое будущее, впереди — новое общество, основанное на началах разума и справедливости: «Мы наш, мы новый мир построим, — кто был ничем, тот станет всем».
Энтузиазм молодых строителей нового мира подпитывался не только надеждой в коренное изменение жизни, в которой не будет бедных и богатых, в которой тяжелый физический труд будут выполнять машины, в которой все будут счастливы, но и реальными видимыми всем результатами первых пятилеток: сам Турксиб был примером и залогом этого.
В Матае, как и во всех железнодорожных депо, ремонтировали паровозы и вагоны. Постоянно надо было что-то чинить, латать, исправлять. Но где взять необходимую деталь или запасную часть к какому-нибудь механизму? Кругом — степь и пески… В зарослях джингиля или саксаула их не найдёшь… Ждать, пока привезут издалека? Промышленные центры — не близко… А поезда должны ходить чётко «по расписанию». Но, как говорится, «голь на выдумки хитра»: волей-неволей приходилось что-то придумывать самим и делать то, что надо, из того, что было. Смекалка и взаимопомощь не раз выручали в сложных ситуациях.
Матайское депо Турксиба стало для Михаила Калашникова первым рабочим университетом и технической лабораторией. Здесь он получил своеобразную «прививку» и вкус к рационализаторству и изобретательству. Здесь начал формироваться тот подход к «работе с техникой», который позднее для М. Т. Калашникова стал принципиальным при конструировании стрелкового оружия — простота, надёжность, взаимозаменяемость. «По сравнению с нашим селом депо на железнодорожной станции Матай в Казахстане, где я работал перед призывом в армию, казалось настоящим техническим раем. Итогом общения с машинистами, токарями, слесарями стал более пристальный интерес к технике, рождение желания сделать что-нибудь самому», — вспоминал Михаил Тимофеевич позднее [см.: Красная звезда. 3.11.2009 — примечание составителя].
Однако наступила осень 1938 года, и М.Т. Калашников был призван на срочную службу в Красную Армию. В эпоху, когда ликбез ещё не стал далёким прошлым, таких «технически продвинутых» призывников, любящих технику и кое-что в ней уже понимающих, как 19-летний Михаил Калашников, было не так уж много. А что ростом не вышел — так, например, для танкиста это просто подарок: в танке будет просторней… Нет ничего удивительного в том, что после окончания курсов младших командиров в дивизионной школе, получив военную специальность механика-водителя танка, он был направлен для прохождения службы в танковый полк Киевского Особого военного округа, который базировался в г. Стрый (Западная Украина).

Здесь тоже «паренька приметили», оценили и его поэтический дар, и его страсть к технике. «Тягу к «железкам», мои робкие попытки что-то конструировать быстро разглядел командир роты», — вспоминал через много десятилетий Михаил Тимофеевич [см.: Красная звезда. 3.11.2009 - примечание составителя].
Знаменательно, что «крёстным отцом» М. Т. Калашникова на ниве военного изобретательства стал не кто-нибудь, а будущий прославленный марша Победы — Георгий Константинович Жуков. «Встреча с ним произошла в 1940 году, когда генерал армии Г. К. Жуков командовал войсками Киевского Особого военного округа. …Энергию, волю Г. К. Жукова мы почувствовали сразу, едва он в мае последнего предвоенного года вступил в должность». [стр. 5] «…Одна особенность приметилась летом и осенью 1940 года, как мне представляется, тоже непосредственно связанная с вступлением Г. К. Жукова в должность командующего войсками округа, — значительно активизировался творческий поиск в изобретательской и рационализаторской работе, заметно повысился интерес к ней». … В частях КОВО проводились конкурсы на создание приборов, так необходимых танкистам, … на «усовершенствование вооружений»… Было определено «несколько проблемных вопросов, адресованных войсковым изобретателям и рационализаторам». …По совету командира роты механик-водитель танка М.Т. Калашников включился «в проводившийся в части конкурс на создание инерционного счетчика для учета фактического количества выстрелов из пушки. …Этот прибор ставил заслон упрощением и послаблениям при ведении огня танкистами на учениях и занятиях.
В моем архиве каким-то чудом сохранился любопытный документ почти пятидесятилетней давности — отзыв специалистов на созданный мною прибор: «Счетчик прост в изготовлении и безотказен в работе». Это было, видимо, первое официальное признание моей едва наметившейся конструкторской деятельности»… Именно два этих определения «прост в изготовлении» и «безотказен в работе» стали в дальнейшем визитной карточкой всего того, что вышло из творческой мастерской выдающегося конструктора стрелкового оружия М.Т. Калашникова.
После первой удачи молодой красноармеец Калашников изготовил специальное приспособление к пистолету ТТ для повышения эффективности стрельбы из него через щели в башне танка.
Затем — прибор для фиксирования работы танкового двигателя под нагрузкой и на холостом ходу («счётчик моторесурса танка»). Этот прибор Михаил Калашников собрал из обыкновенного будильника, но он оказался настолько важным для танковых войск, что молодого бойца вызвали для доклада непосредственно к командующему КОВО генералу армии Г.К. Жукову. Георгий Константинович оценил и значимость изобретения, и потенциал его автора, которому в то время было всего лишь 20 лет. С его благословления (по его приказу) М.Т. Калашников был направлен в Киевское танковое техническое училище для изготовления опытных образцов, а после завершения испытаний — в Москву для сравнительных испытаний, и далее на ленинградский завод N174 имени К.Е. Ворошилова, — для доработки и запуска в серию. На этом заводе «попутно» он изобрёл ещё один прибор — выключатель массы, который оказался проще по конструкции, надежнее, меньше по весу и габаритам существующих выключателей ВМ-9 и ВМ-80-1сб. Однако ни один из своих приборов увидеть в промышленном исполнении начинающему конструктору не довелось – началась война.
М.Т. Калашников должен был вернуться в свою часть. «Только как это сделать? По сводкам Совинформбюро было уже известно: город Стрый на Западной Украине, где дислоцировалась часть, оставлен нашими войсками.
И произошел на пути моего следования, надо сказать, удивительный случай. Где-то на подъезде к Харькову наш поезд остановился на одной из станций. После проверки документов мы, несколько человек, вышли на платформу. Проводник предупредил, чтобы мы глядели в оба и не отстали.
На перроне скопилось много военных. Шла посадка в вагоны. Все спешили поскорее занять места, говорили громко, нередко что-то кричали друг другу. И тут я вдруг услышал знакомый голос. Не успев подумать, откуда ему взяться, увидел на соседнем пути грузовой состав, на открытых [стр. 12] платформах которого сквозь брезент просматривалась танковая техника. На одной из них стоял крепыш старшина сверхсрочной службы — наш командир танка, любивший слушать бой часов с луковицу величиной, доставшихся ему от деда — солдата первой мировой войны.
Я окликнул его и тут же бросился к платформе. Мы крепко обнялись. Ошеломленные неожиданной встречей, какое-то время не могли прийти в себя, лишь хлопали друг друга по плечам. Оказалось, механики-водители части незадолго до войны выехали на Урал для получения новой техники. Поскольку в нашем экипаже на место механика-водителя никого не назначили, ожидая моего возвращения, то отправили на завод командира танка.
Война застала однополчан в дороге. И вот на небольшой станции под Харьковом им предстояло влиться в новую часть, которая здесь формировалась. Пока я обнимался со знакомыми сослуживцами, мой поезд отошел от перрона, а в вагоне остались шинель и чемодан. Однако горевал я недолго. Документы — при мне. Рядом — боевые товарищи.
При формировании экипажей меня назначили командиром танка, приказом по части присвоили звание старшего сержанта. В моей биографии начиналась новая страница — фронтовая».
[стр. 12] Начальный период войны, как известно, для советских войск складывался неблагоприятно, нередко трагично. Наш батальон воевал порой даже непонятно где: то ли в тылу врага, то ли на передовой. Бесконечные марши, удары во фланг, короткие, но ожесточенные атаки, выходы к своим. Бросали нас преимущественно туда, где туго приходилось пехоте». В начале октября 1941 года под Брянском М.Т. Калашников был тяжело ранен и контужен. Добираться до медсанбата пришлось целую неделю через занятую фашистскими оккупантами территорию. После соответствующей проверки бойца с запущенной раной направили в госпиталь в Ельце. «В госпитале я как бы заново переживал все, что произошло за месяцы участия в боях. Вновь и вновь возвращался к трагическим дням выхода из окружения. Перед глазами вставали погибшие товарищи. Ночью, во сне, нередко чудились автоматные очереди, и я просыпался. В палате была тишина, прерываемая лишь стонами раненых. Лежал с открытыми глазами и думал: почему у нас в армии так мало автоматического оружия, легкого, скорострельного, безотказного? [стр. 17] … А какой бы я сам сделал пистолет-пулемет? Утром вытаскивал из тумбочки тетрадку, делал наброски, чертежи. Потом неоднократно, их переделывал. Я заболел по-настоящему идеей создания автоматического оружия, загорелся ею. Мысль о создании своего образца преследовала меня неотвязно [стр. 20]. … В госпитале была неплохая библиотека. Нашлось несколько книг по стрелковому оружию, которые раненый боец тщательно проштудировал. Во многом помог разобраться лейтенант-десантник, до войны работавший в одном из научно-исследовательских институтов. Неудивительно, что появилось и всё крепче разгоралось желание попробовать воплотить задуманное в металле. Однако рука заживала медленно и была практически неработоспособна. Врачи решили из госпиталя его выписать и отправить на восстановительное лечение домой, предоставив отпуск по ранению. «Получив отпускной билет, собрал свои немудреные солдатские пожитки, бережно завернул в газету заветную тетрадку со своими записями об оружии, с чертежами и формулами. Уезжал я в отпуск на свою малую родину, в Алтайский край. Провожая меня, лейтенант-десантник прошел вместе со мной до конца коридора на костылях.
— Да ты не горюй, Миша, что на фронт не отпустили. Еще навоюешься. А сейчас родных повидаешь, да и чертежи свои проверишь в работе. Может, действительно, чего еще изобретешь, и мы с твоим оружием в руках будем бить ненавистных фашистов. Помни нашу фронтовую заповедь: побеждает тот, кто меньше себя жалеет да действует с умом. Так что не жалей себя в этом деле и с умом все делай...
Своими словами лейтенант, мой сосед по палате, словно предопределил мою дальнейшую жизнь. Я ведь действительно в конце концов стал профессиональным конструктором-оружейником [стр. 27].

Подходил к концу 1941 год. Страна напрягала все усилия, чтобы остановить немецко-фашистские войска, рвавшиеся к Москве [стр. 31].
В тылу шла героическая напряженная работа по обеспечению фронта всем необходимым для борьбы с врагом.
И все чаще приходила мысль: имею ли я право ехать домой, когда могу внести посильный вклад в создание нового образца стрелкового автоматического оружия? То, что левая рука плохо слушается, еще не повод для отдыха, пусть и по ранению. А если остановиться на железнодорожной станции Матай, в депо, где начинался мой рабочий путь? Там хорошие мастерские, добротные станки, есть необходимый инструмент, материалы. Наверное, остались и некоторые из тех рабочих, с кем рядом довелось в свое время трудиться.
Так думалось мне в пути, пока поезд уносил меня в родные места. Состав уже шел по Казахстану. И, чем ближе подходил он к станции Матай, тем больше крепла во мне уверенность сойти именно там. Но не исчезало и желание повидать родных, хотя бы на несколько дней заглянуть в родную Курью, узнать, как живут мои близкие, где и как воюют братья, односельчане.

И всё-таки до Курьи я не доехал. Сошёл на станции Матай и сразу направился к начальнику железнодорожного депо. Он оказался моим однофамильцем, человеком на первый взгляд довольно неприветливым, хмурым, с красными от недосыпания глазами. Меня поначалу, как только зашел к нему, даже робость охватила. Выглядел я, наверное, не очень браво: в помятой в дороге шинели, с перебинтованной рукой на перевязи, с тощим вещмешком за плечом. Но больше всего его поразила моя просьба: оказать незамедлительно помощь в создании макетного образца задуманного мною в госпитале, пистолета-пулемета.
По меркам военного времени, как сейчас представляю, за одну только эту просьбу он мог направить меня в некоторый из наших компетентных органов, чтобы разобрались» откуда такой «фрукт» взялся, для чего ему понадобилось оружие изготовить. Но, видно, у моего однофамильца был по-настоящему разумный взгляд на действия каждого человека, и он не принимал решения сгоряча. Узнав, что я еще до армии работал в депо учетчиком, Калашников совсем растаял, усадил меня на стул, стал расспрашивать о фронтовых делах.
Внимательно выслушал все, что я рассказал ему о моих планах создания образца оружия. Посмотрев эскизные наброски, начальник депо, видимо, уловил главное: человек, сидевший перед ним, одержим поставленной перед собой [стр. 32] целью, стремлением сделать все от него зависящее для достижения победы над врагом.
— А где же я тебе людей возьму? — тяжело вздохнул начальник депо. — Многие у нас прямо в цехах, на паровозах, ночуют, чтобы время на дорогу домой не тратить. А у тебя всего одна рука рабочая. Выход вижу один: оказать тебе помощь, не отрывая специалистов от основного производства. Но тут уж нам надо поговорить с людьми: кто какие может резервы времени найти.
Порешили мы с ним, что в опытную группу необходимо ввести слесаря-сборщика, токаря-фрезеровщика, электрогазосварщика, испытателя. Мне казалось, такого количества людей будет достаточно для работы над образцом. Представлялось, техническую, инженерную сторону дела выполню сам. Это была наивность человека, еще не отдававшего себе отчета в том, насколько сложна, трудна именно та часть, которая называется у конструкторов отработкой чертежей. После беседы с начальником депо представился районному военкому и доложил о цели моего приезда.
Рабочие депо с энтузиазмом откликнулись на просьбу — помочь солдату-отпускнику в создании оружия. Многие из них готовы были трудиться и ночью. Особую радость я испытал, когда в одном из рабочих узнал своего давнего знакомого Женю Кравченко. Еще до войны вместе с ним трудились в депо. Хотя мы не были близкими друзьями, но он запомнился мне как отзывчивый, добросовестный человек, умевший на токарном и фрезерном станках творить чудеса. Мы нередко встречались и позже, после моего перехода в политотдел железной дороги, куда я был направлен по рекомендации деповской комсомольской организации. Там я работал техническим секретарем. Женя был активным комсомольцем, общественником.
И вот трудности — как разрабатывать рабочие чертежи на отдельные детали, узлы, в целом на образец? Обратились в техническое бюро. А там работали одни женщины, не имевшие ни малейшего представления о конструкциях оружия. Тем не менее они были полны желания как-то нас выручить и делали все возможное, чтобы чертежи появлялись.
Женщины есть женщины. Они и наименования деталям, на которые выполняли чертежи, давали ласковые, домашние, исходя из конфигурации, — «ласточка», «зайчик». Одну из деталей назвали «мужичок»: у многих ведь мужья, сыновья, любимые парни сражались на фронтах Великой [стр. 33] Отечественной. Тоска по ним, тревога, неизбывная грусть прорывались постоянно.
Давали деталям и паровозные названия: сказывалась специфика железнодорожников. В конце работы над образцом я уже заменил наименования деталей, узлов на настоящие, оружейные, но еще долго большинство из нашей группы пользовались теми, что родились в ходе работ.
Часто на объяснение формы детали уходило много времени, не все понятно было рабочим и в ее чертеже, выполненном кем-либо из женщин. Поэтому мы стали пользоваться простыми набросками-эскизами, а уж потом, после изготовления самой детали, делали с нее чертеж. Прочтя эти строки, кто-то наверняка улыбнется: вот это «инженерное мышление», вот это кустарщина! Да, знаний конечно же не хватало, многое изготовлялось вручную. Но каждый вносил в изделие все, что мог, что умел выполнить. Выручали глубочайшая самоотдача, стремление дойти до сути, не отступить. Вспомним — и время какое было. Везде висели плакаты: «Все для фронта! Все для победы!»
Настоящие сюрпризы то и дело преподносил Женя Кравченко. Скажем, поздним вечером мы обсуждали, как лучше выполнить ту или иную деталь. Чертежа на нее еще не было. А утром Кравченко подходил к нашему столу, клал на верстак готовую вещь, застенчиво улыбался и говорил: — По-моему, что-то похожее получилось... Получилось не просто «что-то похожее», а как раз то, что было задумано.
Золотые рабочие руки были у Жени Кравченко! Он и мыслил почти на инженерном уровне. Доходил до всего сам, своим пытливым умом, самоотверженным трудом. Женя имел завидную способность воплощать в металл то, что на наших эскизных набросках представлялось путаницей линий, размерных стрелок и цифр.
Все больше становилось деталей, уже готовых к сборке. На двери комнаты, куда раньше мог свободно заходить каждый работник депо, появилась табличка: «Посторонним вход воспрещен». Мы все-таки работали над образцом оружия, время военное, и должен был соблюдаться определенный режим.
При первой подгонке деталей обнаружилось немало неточностей в размерах и даже грубых отступлений от задуманного. И вновь выручили умные рабочие руки — на этот раз электрогазосварщика Макаренко. К сожалению, имя его забыл. Но не забыть никогда, как своей ювелирной работой [стр. 34] при наплавке металла он спасал, казалось бы, напрочь забракованные детали.
Так постепенно складывались узлы, шла сборка по частям. Трудно передать, сколько сложностей и непредвиденных препятствий встречалось в нашей работе. Долго сопротивлялся затвор — никак не хотел совершать положенные ему при стрельбе действия. Пришлось несколько раз переделывать чертеж ствольной коробки. Оказалось, маловат был ход затвора. Устранили недоработки. Как-то Женя Кравченко спросил меня:
— Правда ли, что изобретатель Максим выпиливал свой пулемет в течение пяти лет?
— Не пулемет он выпиливал, а детали автоматики. Да и учти, что у него и станков таких не было, как у нас, и о сварке он мог только мечтать, — сказал я. — К тому же нам пять лет никто не отпустит на создание пистолета-пулемета. Армии он нужен сейчас...
Такие разговоры об оружии у нас возникали не только с Кравченко. Каждый болел за то, чтобы наше советское оружие было самым надежным, самым мощным, самым удобным для бойцов.
Рабочие, отработав две смены, подходили ко мне и предлагали посильную помощь. Все жили одной думой: сделать все, чтобы быстрее разгромить врага.
Прошло три месяца упорной работы. Кажется, мы добились невозможного. Наш первый опытный образец пистолета-пулемета лежал на промасленном верстаке. Каждый, кто входил в опытную группу, по очереди и не один раз брал его в руки, с каким-то изумлением гладил металл, отполированный приклад, нажимал на спуск, слушал работу подвижных частей.
Накануне мне удалось получить в местном военкомате несколько сот патронов. Испытывали мы автомат тут же в комнате, где шла сборка. Поставили большой ящик с песком и проводили отладочные стрельбы. Ох, и влетело нам от начальника депо. От выстрелов всполошились все рабочие в цехе, побросали работу, ринулись к нам. Мы вынуждены были установить специальную световую и звуковую сигнализацию и проводить отладочные стрельбы только по ночам. Оставшимися патронами проверили кучность одиночного и автоматического огня. Нам показалось, что полученный результат неплохой.
Итак, макет пистолета-пулемета готов. А дальше что? Куда его везти, кому показывать? Размышляли долго. Наконец приняли решение направить меня в Алма-Ату, в областной [стр. 35] военкомат. Все-таки организация военная, подскажут, куда обратиться дальше, чтобы продолжить работу над образцом.
Провожали меня на поезд все, кто входил в нашу, как ее называли, спецгруппу, все, кто в совершенно необычных условиях создавал образец оружия. Чтобы меньше волновался, каждый старался сказать, что все, мол, сработано добротно и краснеть мне в Алма-Ате не придется. Совали мне на дорогу какие-то сверточки. До глубины души я был растроган этим сердечным отношением.
Несколько перегонов простоял у окна, никак не мог отойти от расставания с людьми, ставшими мне близкими за время совместной работы. Еще больше растрогался, когда, возвратившись на свое место в вагоне, увидел рядом с чемоданчиком большой сверток с вложенной в него запиской: «Это тебе, Михаил, от нашей бригады...» И стояли подписи членов всей нашей спецгруппы. Если смотреть по фамилиям, то настоящий интернационал — русские, казахские, украинские, татарские... Вот ведь как — сами недоедали, жили на скудном военном пайке, но считали, что мне продукты будут нужнее.
Соседями по вагону были в основном военные. Многие с костылями, у некоторых пустые рукава заложены за поясной ремень. У меня у самого в то время левая рука все еще была забинтована: рана заживала с трудом.
Алма-Ата... Столица Казахстана в моем сердце занимает особое место. Здесь до призыва в армию мне посчастливилось часто бывать, когда я работал в третьем отделении политотдела железной дороги. Отсюда начался мой тернистый путь в конструирование стрелкового оружия. В годы войны город принял много заводов, научных учреждений и учебных заведений, эвакуированных из европейской части нашей страны. В одном из таких высших учебных заведений — Московском авиационном институте мне помогали доводить пистолет-пулемет, оказали содействие, чтобы я с образцом попал для консультации к специалистам-оружейникам.
Но это будет позже. Сначала же, как только приехал в Алма-Ату, мне довелось пережить немало неприятных минут, даже отсидеть несколько суток на гауптвахте.
В военное время появление раненого старшего сержанта с самодельным пистолетом-пулеметом у многих, тем более у человека с профессиональной военной косточкой, могло, естественно, вызвать некоторое подозрение: откуда оружие, для какой цели? Именно так прореагировал на мое [стр. 36] появление адъютант областного военного комиссара. Когда я доложил, что, находясь в отпуске по ранению, изготовил и привез с собой новый образец пистолета-пулемета, он был совершенно обескуражен.
Так что к самому военкому я не попал, а по команде адъютанта немедленно был взят под стражу. Изъяли у меня и образец пистолета-пулемета и ремень отобрали. Словом, была проявлена высокая бдительность, и обижаться тут было не на кого. Оставалось ждать, что все прояснится и решится быстро.
Но адъютант, по всей вероятности, не торопился с докладом. …Уже шли третьи сутки, а судьба моя все не решалась. И вдруг ближе к полудню открылась дверь и на пороге появился явно удрученный адъютант военкома, по воле которого пришлось столько пережить. Он подал мне ремень, пистолет-пулемет и вежливо сказал:
— Идите вниз, товарищ старший сержант. Вас там ждет машина. Только приведите сначала себя в порядок. [стр. 39]
И вот спускаюсь по лестнице, У подъезда, на улице действительно вижу черную эмку. Адъютант показывает рукой на нее, советует открыть дверцу. Теперь пришлось изумляться мне: за что же такая честь и кто обо мне позаботился?
Сев в машину, спросил об этом сопровождающего. Он ответил однозначно:
— Приказано доставить вас в Центральный Комитет Компартии большевиков Казахстана, к секретарю ЦК товарищу Кайшигулову.
И больше, ни в какие объяснения не вступал. Только позже я узнал, кто вызволил меня и доложил обо мне и моей работе над пистолетом-пулеметом секретарю ЦК КП(б) Республики. По дороге в военкомат счастливая случайность свела меня с Иосифом Николаевичем Коптевым, до войны работавшим помощником начальника политотдела железной дороги по комсомолу. Несколько месяцев до призыва в армию мне довелось встречаться с ним в политотделе. Мы обрадовались, увидев друг друга. К сожалению, Иосиф Николаевич не располагал временем — торопился на поезд, и мы не смогли подробно поговорить обо всем. Правда, я успел ему сказать о цели своего приезда в Алма-Ату, о том, что направляюсь в областной военкомат.
Возвратившись из командировки, Коптев стал меня разыскивать. Работал он тогда в комиссии партконтроля при ЦК КП(б) Казахстана. Позвонив в облвоенкомат, выяснил, что я нахожусь под арестом «за незаконное изготовление и хранение оружия». И Коптев пошел к секретарю ЦК Республики по оборонной промышленности, рассказал обо мне, о том, над чем работаю и в какую историю попал. Тогда и была дана команда доставить создателя пистолета-пулемета вместе с образцом оружия к товарищу Кайшигулову.
Секретарь ЦК КП(б) Республики внимательно выслушал меня. Он, конечно, сразу же понял, что оружие, изготовленное в кустарных условиях, требует большой доработки и на него надо подготовить основательную техническую документацию, может быть, сделать еще несколько, но уже более совершенных, образцов. Только где? Товарищ Кайшигулов снял телефонную трубку и попросил его с кем-то соединить. Потом повернулся ко мне и сказал:
— У нас есть отличный знаток оружейного дела, правда авиационного, военный инженер второго ранга Казаков — декан факультета Московского авиационного института. Я пригласил его сейчас приехать ко мне. Вот и поработаете с ним… [стр. 40] …В институте была создана рабочая группа (в обиходе ее называли «спецгруппа ЦК КП(б) Казахстана), которой поручили заниматься дальнейшей доводкой пистолета-пулемета… [стр. 42] …В конструкцию пистолета-пулемета в ходе доводки вносили существенные доработки. В железнодорожных мастерских станций Матай был сделан образец, работавший по принципу свободного затвора. Мы добивались этим максимальной простоты устройства. Но тут обнаруживался и ряд недостатков — не обеспечивалась высокая кучность боя из-за массивного затвора, нарушалась устойчивость оружия при автоматической стрельбе. В Алма-Ате мы разработали схему образца с полусвободным затвором, облегчили его массу, отказались от заднего шептала. Словом, изрядно потрудились, чтобы конструкция пистолета-пулемета была завершенной и надежной в действии. … Решающее слово теперь за специалистами стрелкового оружия». М.Т. Калашников был направлен в Самарканд, куда была в военное время эвакуирована Артиллерийская академия им. Ф.Э. Дзержинского.
«И снова — в путь. Еще одна республика входила в мою конструкторскую биографию, должна была стать вехой в моем творческом поиске — Узбекистан. Я много слышал об этом солнечном крае, о гостеприимстве его народа. В военное лихолетье республика взяла под свое крыло тысячи детей-сирот, в узбекских семьях как родные звучали русские, украинские, белорусские, латвийские, молдавские имена.» [стр. 44] В Самарканде произошла ещё одно событие, ставшее судьбоносным для М.Т. Калашникова — он встретился с А.А. Благонравовым - начальником Артиллерийской академии, крупнейшим в то время специалистом в области проектирования оружия, механики и баллистики. «Анатолий Аркадьевич Благонравов, человек деликатный, глубоко интеллигентный, покорил меня своей благожелательностью, готовностью участвовать в судьбе моего образца, понять, как я над ним работал. Разложив детали на столе, ознакомившись с документацией, он стал расспрашивать, какие трудности встретились мне в работе, откуда я родом, какое учебное заведение окончил, кем служил [стр. 45] до войны, как воевал. Словом, у нас состоялся очень искренний, доброжелательный разговор на житейские темы. И мне казалось, что я знал этого человека давным-давно, столько заинтересованности проявил он к двадцатидвухлетнему старшему сержанту. Когда беседа подошла к концу, Благонравов сказал:
— Извините. Пока вам придется посидеть, подождать, а я должен безотлагательно кое-что написать.
Генерал пододвинул поближе листы бумаги и стал над чем-то сосредоточенно работать, изредка бросая взгляд то на меня, то на разложенные на столе детали пистолета-пулемета. Потом пригласил к себе, секретаря-машинистку и попросил ее:
— Постарайтесь сделать это как можно быстрее.
Пока текст печатался, Анатолий Аркадьевич продолжил прерванный разговор, посоветовал мне как можно больше читать, изучать все, что касается конструирования оружия, научиться хорошо разбираться и в иностранных образцах. Многое я почерпнул из того разговора с Благонравовым, ставшим гордостью советской науки.
Принесли отпечатанные на машинке материалы. Перечитав тексты, Анатолий Аркадьевич расписался на всех экземплярах. Несколько страниц вложил в конверт, а две отдал, мне.
— Конверт передадите командующему войсками округа, когда будете у него на приеме, а те страницы, что у вас в руках, прочтете позже сами. Желаю вам удачи, молодой человек, в конструировании, но советую не обольщаться первыми успехами. Всего доброго.
Оба документа хранятся с той поры в моем архиве. Хочется сейчас полностью их воспроизвести как свидетельства объективного, честного, заинтересованного отношения А. А. Благонравова к тем, в ком он обнаруживал «божью искру». В моей конструкторской судьбе эти отзывы сыграли огромную роль. Вот что сообщал начальник академии в Казахстан.
«Секретарю ЦК КП (б) К тов. КАЙШИГУЛОВУ
Копия: зам. начальника артиллерии САВО интенданту 1-го ранга тов. ДАНКОВУ
При сем направляю отзыв по пистолету-пулемету конструкции старшего сержанта тов. Калашникова М. Т.
Несмотря на отрицательный вывод по образцу в целом, отмечаю большую и трудоемкую работу, проделанную тов. Калашниковым с большой любовью и упорством в чрезвычайно неблагоприятных местных условиях. В этой [стр. 46] работе тов. Калашников проявил несомненную талантливость при разработке образца, тем более если учесть его недостаточное техническое образование и полное отсутствие опыта работы по оружию. Считаю весьма целесообразным направление тов. Калашникова на техническую учебу, хотя бы на соответствующие его желанию краткосрочные курсы воентехников, как первый шаг, возможный для него в военное время.
Кроме того, считаю необходимым поощрить тов. Калашникова за проделанную работу.
Приложение: отзыв на двух листах».
Подпись и дата: 8 июля 1942 года.
Не менее примечателен и второй документ, адресованный Военному совету Среднеазиатского военного округа, а копия — мне как конструктору пистолета-пулемета.
«В Артиллерийскую академию старшим сержантом тов. Калашниковым был предъявлен на отзыв образец пистолета-пулемета, сконструированный и сделанный им за время отпуска, предоставленного после ранения. Хотя сам образец по сложности и отступлениям от принятых тактико-технических требований не является, таким, который можно было бы рекомендовать для принятия на вооружение, однако исключительная изобретательность, большая энергия н труд, вложенные в это дело, оригинальность решения ряда технических вопросов заставляют смотреть на тов. Калашникова как на талантливого самоучку, которому желательно дать возможность технического образования.
Несомненно, из него может выработаться хороший конструктор, если его направить по надлежащей дороге. Считал бы возможным за разработку образца премировать тов. Калашникова и направить его на техническую учебу».
Под этим документом он подписался, видимо, для большей убедительности полным «титулом»:
«Заслуженный деятель науки и техники, профессор, доктор технических наук генерал-майор артиллерии Благонравов».
Простые, точные и проникновенные слова были сказаны А. А. Благонравовым о моем будущем, о моей дальнейшей перспективе: «направить по надлежащей дороге». Анатолий Аркадьевич смог убедиться, что дал мне исключительно верный ориентир в жизни, в конструкторской деятельности. Умер он в 1975 году, став свидетелем создания почти всей «семьи» унифицированного автоматического стрелкового оружия, рожденного в нашем конструкторском бюро. [стр. 47]
Ну а я в тот военный год пошагал дальше по дороге, которую мне определил Анатолий Аркадьевич Благонравов: учиться конструированию и продолжать работу над пистолетом-пулеметом.
…[ стр. 60] В моем архиве сохранились командировочные предписания и временные удостоверения тех военных лет. … Станция Матай — Алма-Ата — Ташкент — Самарканд — Москва — испытательный полигон — по этому кругу довелось проехать не один раз. Учился, набирался опыта, работал, искал свой, неповторимый ход в проектировании и конструировании стрелкового автоматического оружия».
Этот путь — от первого образца, изготовленного полукустарным способом в Матае, до первого боевого автомата, — не был ни лёгким, ни коротким. Исторически сложилось так, что начинался он не с теоретических изысканий, не в профильном НИИ или конструкторском бюро, а в обычных железнодорожных мастерских, в «авральном» режиме. Война сделала М.Т. Калашникова оружейником: повернула в сторону конструирования стрелкового оружия и стала катализатором его творчества. Если бы исторические и личные жизненные обстоятельства сложились иначе, то, вполне вероятно, имя Калашникова носило бы какое-нибудь другое его «изделие». Но, как говорится, у истории нет сослагательного наклонения…



Источник: http://militera.lib.ru/memo/russian/kalashnikov_mt/05.html
Категория: Статьи с интернета | Добавил: Людмила (13.04.2011) | Автор: Людмила E
Просмотров: 875 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Профиль

Друзья сайта

  • АКИМАТ АЛМАТИНСКОЙ ОБЛАСТИ
  • АКИМАТ САРКАНДСКОГО РАЙОНА
  • Лепсі ауылының ресми сайты
  • "Жетісу" телеарнасы
  • Газета «Жетысу»
  • Жетiсу футбол клубы
  • Образовательное Сообщество Казахстана
  • Национальная лига потребителей Казахстана
  • Sarkand-club
  • Статистика


    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0